Сегодня в гостях «Интервью Эйдж» режиссер, музыкант Михаил Местецкий.
– Здравствуйте, Михаил! Скажите, сегодня Михаил Местецкий — это кто в первую очередь: музыкант, режиссёр, сценарист или человек, которому просто всё время нужно что-то придумывать?
– Добрый день! Конечно, хотелось бы представлять себя таким ковбоем, стреляющим сразу из десятка пистолетов. Но на самом деле, перепрыгивание с места на место, многостаночность, в моём случае — не более, чем форма СДВГ. И комплекс самозванца во всех областях. Чуть у меня какая-то проблема в кино — я тут же сбегаю в музыку, оттуда в анимацию, оттуда в музыкальный театр. Везде по чуть-чуть. Может показаться, что это Человек Возрождения, но это человек вырождения, конечно.
– У вас за плечами музыка, кино, сценарии, режиссура, реклама. Если представить, что все эти профессии — разные комнаты, в какой вы чувствуете себя как дома?
– Я дома в коридоре.
– Вы довольно давно находитесь внутри индустрии. Что в вас за эти годы совсем не изменилось?
– Не изменился, наверно, оптимизм. Уверенность, что с этой индустрией мы вот-вот подружимся. Что остался один шаг, и завтра откроются двери на гигантские студии, Фонд Кино скажет: “Миша, снимай, что хочешь”, а Минкульт… В общем, не изменился клинический подход к реальности.
– Есть ли у вас ощущение, что вы до сих пор пытаетесь доказать себе что-то — или этап доказательств уже закончился?
– Да какие уж там доказательства. Всё уже подшито и лежит у прокурора.
– Вы были фронтменом и автором песен «Шкловского», играли на «Нашествии». Что музыка дала вам такого, чего потом не смогло дать кино?
– Кино — это всегда отложенная радость. Естественно, есть огромный кайф во время съемок, но все-таки смысл и результат — он всегда в кино сосредоточен где-то там, потом. А с музыкой есть шанс зацепить хоть какое-то “здесь и сейчас”.
Плюс, когда поёшь — натурально из тебя выходят бесы. А без музыки они никуда не выходят. И устраивают внутри тебя всякое непотребство. Поэтому петь нужно всем — хотя бы в качестве психофизической гимнастики. Дух должен входить в человека и выходить. И чем страшнее бес, тем громче его надо “выпевать” из себя. Самые бесноватые должны заниматься оперой.
– Что вы сейчас слышите в своих старых песнях — человека, которым были, или человека, которым уже никогда не станете?
– Тут, по-моему, нет противоречия. Был в младшей группе, теперь в средней, да. Это ж классика: сперва у тебя в песнях сплошные мамы, папы, собаки, математички, восьмиклассницы и так далее. Это может быть поэтически даже вполне зрело, но метапозиция всё равно пубертатная. А потом вдруг само собой всё меняется. Причём резко и безвозвратно. И ты перестаёшь петь песню про роман с 13-летней девчонкой не потому, что песня стала хуже. А потому, что ты уже ближе к мистеру Бёрнсу, чем к Барту Симпсону.
– Есть ли среди ваших фильмов тот, который сегодня вы бы сняли совершенно иначе?
– У меня не так много фильмов, чтобы их переделывать. Я лучше сниму новый фильм.
Да и вообще, то, что уже сделано — это каждый раз сочетание такого количества невероятных факторов, что переснять ничего невозможно. Это как повторить пьяное смешное падение из окна. Вряд ли получится. Это каждый раз новый праздник.
– Что вам сложнее: придумать историю или потом отпустить её и позволить зрителю понять её по-своему?
– Ну тут, как ни крути, каждый зритель всё равно поймёт её по-своему. И скорее всего, поймет так криво, что ты охнешь.
Поэтому, в принципе, нет шансов как-то удержать интерпретацию своего фильма под контролем. Вначале я ещё пытался что-то объяснять, догонял зрителей, хватал за одежду, вдогонку что-то втолковывал. Но потом понял, что всё это абсолютно бессмысленно. И половина аудитории остается уверенной, что это был новый фильм Юры Быкова, потому что мы оба в кепках.
– Вы получили «Золотого орла», гран-при «Кинотавра», гран-при Шанхайского фестиваля, были участником конкурса Берлинале. После таких профессиональных признаний появляется чувство «я состоялся» или, наоборот, становится ещё страшнее делать следующую работу?
– Я не знаю, кого могут впечатлить какие-либо подобные “регалии”. Напоминает северокорейского генерала в медальках. Всё это не имеет никакого отношения к реальному профессиональному статусу.
Вообще, всё меняется очень быстро. И “Кинотавра”-то уже нет давно, и индустрию мотает так, что половина проектов сегодня заморожена, а завтра лягут другие. Нейросети наступают, цензура жмёт. А выговорите “состоялся”. Состоялся Эйзенштейн. До того ещё, как в “Аноре” сыграл.
– Почему после кино и сценариев вам снова понадобился собственный музыкальный проект?
– А это не “после”. Это одновременно. В отличие от сценария, который не может написаться как-то “сам собою”, песня может. Они сочиняются, эти песенки, и там уж их глупо хранить на антресолях. Хочется записать красиво. Потом сыграть на концерте.
В общем, всё одно за другое цепляется. Кроме того, не забываем про изгнание беса.
– Что такое КБ Местецкого лично для вас — новый этап, возвращение к музыке или вообще отдельная территория?
– Это просто ещё одно заколдованное место, куда можно сбежать от реальности. Такое личное средство ПВО. Я стараюсь создавать для себя как можно больше таких тайных мест, где меня не достанет никакая прагматика жизни. Фактически, это мой гараж.
– Как выглядит ваш идеальный день, в котором нет ни съёмок, ни дедлайнов, ни рабочих звонков?
– У меня достаточно много таких дней, и это кошмарные дни. Это значит, что всё абсолютно встало: проекты не двигаются, ничего не происходит. В общем, это дни максимальной фрустрации.
– Какие три цели вы ставите перед собой до конца 2026 года?
– Цели? Я совершенно не знаю, какие у меня цели. Но они совершенно точно все будут достигнуты.
— Михаил, благодарим, вас, за интервью! Успехов вам в творчестве!
Автор: Екатерина Ильина
